Варанаси - город вечности

Муж как всегда настоял на своём, а она как всегда с ним согласилась. Надя удивлялась сама себе, как так всегда получается, что она идёт у него на поводу? Девушка понимала, что, по сути, он романтик, с этим она давно уже смирилась, безропотно ходила с ним в туристические походы по Алтаю, кормила комаров в Сибирской тайге, скакала верхом на лошадях по Казахской степи, но провести единственный в году отпуск в этой дикой, неумытой и некомфортной стране под названием Индия!

В стране, где на каждом шагу тебя преследует местный “рекет” в лице наглых чумазых попрошаек, начиная с самых маленьких, и заканчивая больными и немощными стариками с отвалившимися конечностями. В стране, где даже трудно найти место, чтобы сесть и при этом не измазаться, где удушливая постоянная жара, способствует выделению из твоего ещё молодого тела нечто липкого и дурнопахнущего, где практически невозможно спокойно вкусить пищу и не бояться, что после этого придётся провести часть пути в бесконечных поисках местных туалетов.

Нет, пора прекращать соглашаться со всеми его прихотями. Она женщина, и она имеет права себя побаловать и провести отпуск в гораздо более приличном и комфортабельном месте. Она заслужила это даже потому, что работает в хорошей частной компании и зарабатывает хорошую зарплату. Почему она должна зависеть от желаний своего мужа ?

- Варанаси, Каши, Бенарес! – в очередной раз вздыхал Костя, собирая свои вещи, - Ты не представляешь, какое это необычное место.

- Чем же он необычен? – вяло спросила Надя, затягивая свой рюкзак.

Он немного задумался, но потом с ученым видом произнёс:

- Это обитель самого Бога Шивы.

Когда-то очень давно этот Бог бросил свой трезубец на землю, и из неё вырвалась струя воды, на этом месте и образовался этот город.

- А почему у него столько разных названий?

- Потому что Варанаси – это современное название, произошло от слияния названий двух рек Варана и Аси. А Бенаресом его называли Англичане, Каши – называют сами индусы. Ничего странного.

Но ещё это город мёртвых. В этом месте люди хотят умереть.

- Странно.

- Нет, ничего странного, это объясняется тем, что это…,- он опять немного задумался, но с честью вышел из положения, - Потому что, умерев в этом городе, человек после смерти может перейти в лучшие миры. И даже говорят, что если случится всемирный поток, может погибнуть всё, но только этот город останется совсем невредимым, потому что он вечен.

- Да, не знала, что ты ещё и сказки любишь рассказывать.

Костя не обиделся, а молча помог ей затянуть рюкзак и взвалил его ей на плечи

-2-

Гомон усилился. Вагон, напоминающий жужжащий улей, всё более замыкал пространство, совсем не оставляя его для полноценной человеческой жизни.

Надя укоризненно посмотрела на своего атлета, который, как ни в чем, ни бывало, распластал свой безукоризненный набор мышц на жесткой, сомнительного цвета верхней полке и спокойно спал.

Поезд остановился. Чета индусов с многочисленными детьми, которые елозили по коленям и наступали на Надины сандалии, наконец-то вышла. И она, вздохнув, поглядела ещё раз на спокойно спящего Константина, и с облегчением вытянула ноги на своей нижней полке. Которая, согласно билету, числилась за ней, но в течение всего дня ей кто только не пользовался. Приходили какие-то грузные потные женщины и мужчины, немощные старики и недовольные старухи, шумливая и беспардонная молодёжь и даже какие-то странные затасканные на вид иностранцы, со скомканными прядями волос.

Нет, на этот раз не пройдёт, никто не посмеет нарушить её покой. Она только что поела пережаренные овощи со специями и жутко хотела спать. Подстелив под себя куртку, она закрыла тяжёлые веки и решила ни в коем случае не сдавать свои правовые позиции.

По перрону бегали торговцы всяких относительно съестных субстанций, яростно и просительно выкрикивая их непередаваемые на русский язык названия. Женщины, похожие на наших российских цыганок, проходили стаями по вагону и показывая своих грудных детей, требовательно тянули руки. Мужчины, переодетые в женскую одежду зачем-то перед самым носом хлопали в ладоши и тоже что-то просили. Но Надя упорно закрывала глаза и прикидывалась спящей.

Через несколько минут, которые показались вечностью, поезд тронулся. “Слава Богу, к ней на нижнюю полку никто не сел и она теперь до самого Варанаси сможет ехать растянув затёкшую усталую спину на мягком лежаке, покрытом голубым дерматином, и вытертым на боках от долгого употребления”, - только так подумала девушка и уже почти ничего не опасаясь, приоткрыла глаза… На противоположной нижней полке, плотно занятой новой четой индусов, скромно примостившись на самый краешек сидел маленький дедушка в оранжевых одеждах и спокойно смотрел куда-то внутрь собственной души.

Надя не знала, как их называли, садху, свамиджи или просто саньясин, но дело было не в этом. Всяческих мужчин одетых в оранжевые, красные и даже чёрные одеяния Надя перевидала уже достаточное множество даже за эти несколько дней, которые они уже провели в Индии, но этот был необыкновенный. Он был необыкновенный, и она не знала почему. Она всматривалась в его спокойные черты лица, в типично красивые индийские глаза, лучившиеся каким-то еле заметным светом, в руки смиренно сложенные на коленях, на пятно синдуры находившееся на его лбу. Она беззастенчиво рассматривала его такого маленького, тёплого и удивительно близкого, что даже хотелось назвать его дедушкой и залезть, словно маленькой девочкой к нему на коленки, покопаться в его редкой седой бороде, обнять его за шею и замереть, слушая его ласковые нашептывания.

Надя встряхнула головой, старичок перевёл на неё взгляд и заулыбался. И тут как будто кто-то поддёрнул её за шиворот, Она вскочила со своего места и тут же пригласила его присесть рядом с собой. И он, ещё раз улыбнувшись, подобрал свой замусоленный мешочек, и робко пересел на её полку, словно маленький ребенок, поджав под себя ноги. И тут девушка с удивлением почувствовала, как уютно и хорошо ей стало на душе, и почему-то сразу перестала болеть затёкшая спина, и расхотелось спать, и за окном вместо мусорок появились чистые зеленеющие поля, залитые лучами полуденного солнца. И всё стало удивительно прекрасно.

Так они и ехали, иногда невзначай поглядывая друг на друга и весело улыбаясь.

Но на следующей станции зашла шумная пара с двумя детьми, по выхоленному виду которой, богатой одежде и удивительно белой коже можно было сказать, что они принадлежали высокой касте, но по непонятной случайности оказались в этом вагоне принадлежавшему низкому классу. Отец семейства, держащий на руках словно, как куклу, наряженную маленькую девочку, удивлённо посмотрел на дедушку и что-то ему сказал на Хинди. Он показал билеты, которые соответствовали верхним полкам над этой, и по которым они опять же имели право весь день без зазрения совести сидеть на Надиной нижней. Дедушка, немного сконфузившись, встал с места, ненадолго оглянулся на Надю и исчез.

Досадное напряжение зависло в вагоне. Но шумная чета с ребятишками, не особенно сконфузившись, радостно и быстро устроились рядом с Надей, как всегда, не спрашиваясь, и совершенно не смущаясь, они заполонили всё близлежайшее пространство своими многочисленными сумками, авоськами и сетками.

Они долго о чём-то громко переговаривались, смеялись, подшучивали друг над другом. Наде было душно, она так устала от шума и этой дорожной суеты. Поднявшись и взяв сумку со своими документами, она с трудом перешагнула через всю их поклажу и направилась в тамбур.

Живительный воздух ударил в ноздри, выходная дверь на полном ходу поезда была распахнута и около этой двери на корточках, свернув в руках небольшую котомочку, скромно сидел оранжевый дедушка.

Такое бывает только в Индии. В России так не получится сесть на корточках около распахнутой двери летящего во всю прыть поезда и смотреть далеко в поля, выжженные солнцем, смотреть и жадно глотать этот тёплый, и в то же время непонятный с какой-то приторной сладостью воздух Индии.

И она тоже присела на корточки напротив и оперлась спиной о замызганные стены тамбура. Девушка заворожено смотрела на эти поля, и какое-то странное чувство стало завладевать её разумом. Словно это уже было, и было точно до невероятности, настолько точно, что даже этот ветер и запах были непременно очень знакомыми. Она посмотрела на дедушку и он ей опять улыбнулся. И опять она впала в замешательство. Такая улыбка была не у всех людей, с которыми ей пришлось столкнуться в жизни, эта улыбка была особенная, эта улыбка означала гораздо большее, чем благожелательность и радостное чувство.

Голова кружилась, веки становились тяжёлыми, но внутри её души было легко и радостно.

Да, это точно уже было: этот поезд, оранжевый дедушка с синдурой на лбу и она, но почему-то она… была мальчиком.

-3-

Маленький ухоженный домик, с горшками цветов и лохматой пальмой, которая вечно подглядывала в окно. Солнцем залитая терраса и молодая индианка с весёлым усатым индусом, они любили друг друга и умерли вместе. Он и она, отец и мать Нираджя. Новый автомобиль, который был призван привезти их обратно со свадьбы родственников, обратно их не привёз. Большой грузовик, на полном ходу превратил его в бесформенное месиво совсем недалеко от их родного города, и Нирадж остался один, без маминых тёплых руки и без папиной доброй поддержки. И теперь сидя на берегу Ганги мальчик зачарованно смотрел на их лежащие рядом друг с другом молчаливые тела, торжественно покрытые сверкающей золотой парчой и окантованной красной лентой. Казалось, что даже сквозь эту ткань он мог видеть их до боли родные лица, в своём странном спокойствии и благородстве устремлённые в небо.

- Не расстраивайся, сынок, - сказала тётя и опять потрепала его по макушке. Лучше бы она это не делала. Прикосновение её рук к макушке вызвало в нём неприятную вибрацию, словно кто-кто пытался сломать невидимые антенны, находящиеся на его голове, посредством которых он связывался с окружающим его пространством. Она это делала очень часто, когда находилась рядом, и ещё иногда больно щепала щёки.

Но сейчас это было уже не важно.

Гхаты, каменные ступенчатые купальни для ритуального омовения, как всегда, были усеяны полуобнаженными паломниками, которые надеялись смыть свои грехи в величественной, нор уже мутной Ганге. Над водой плыли звуки незнакомой музыки, и вдали были слышны голоса верующих, поющие молитвы и гимны из Вед.

Уже начинало припекать солнце, когда пришёл священнослужитель садху в оранжевых одеяниях, с большой шишкой на лбу, и стал проводить похоронный обряд.

Запылал костёр, собранный из строго определённого количества брёвен, и ласковое оранжевое пламя приняло в свои объятия двух любящих людей, давая тем самым понять Нираджю, что родители безвозвратно ушли, оставив его одного в этом странном и удивительном мире без их человеческого тепла, заботы и главное любви.

Пламя раздуло налетевшим ветром, и на горящие брёвна закапала кровь. Скоро исчезли очертания тел, слились в единой шипящей плазме и растворились в ничто, и на глазах Нираджя его самые родные люди на свете стали превращаться в пепел.

Костёр ещё догорал, но жрецы, разворошив его внутренности, вынули некогда бывшие человеческие останки и пепел, и осторожно спустили их в воды, как всегда спокойно плывущей Ганги.

Нирадж опустил руки в воду, погладил её прохладную поверхность, и частые капли полились из его глаз. Но чья-то рука обняла его плечи, и тихий мягкий голос сказал:

- Не плачь. Твои родители идут в Нирвану. Потому что именно в этом месте открыт путь в лучший мир. Это один из главных путей во всёй Индии, откуда человек может перейти после смерти в мир вечной жизни и блаженства.

Но мальчик уже плакал, и всем своим маленьким, вздрагивающим от рыданий телом, прижимался к груди этого совершенно незнакомого садху, ежедневно перевозящего души на другой берег сомнительной реальности.

С горки спускались похоронные процессии. Опять на Маникарнику несли новых покойников, в Бенаресе, чтобы умереть по-нормальному, нужно было становиться в очередь.

Дядя Сахиль тронул Нираджя за плечо и велел идти за ними. Небольшая группа из родственников мальчика, медленно прошла по гхатам , потом поднялась чуть выше, прошла в тесный переулок между старыми омытыми многолетними муссонами домами и вышла на главную улицу, глухо запруженную повозками, машинами, и вечно снующими и пристающими к прохожим моторикшами. Здесь уже мир мёртвых плавно смешивался с миром живых. Слышны были крики уличных торговцев, продавцов молока и творога. Вдоль дороги, прямо на открытых столах продавались браслеты, с высеченными на них охранительными мантрами, блестящие на горячем солнце, статуэтки индийских божеств, глиняные чаши для воскурения благовоний, всевозможные ритуальные изделия, которые используют в похоронных обрядах, и медные сосуды с водой Ганги, которую вливают в рот умирающим. И тут же, словно говоря о продолжении жизни, в открытых магазинных лавках были развешены сари, затканные серебром и золотом, яркие цветастые накидки и блестящие женские украшения. На столиках были раскидано детское пёстрое одеяние, и на манекенах красовались вышитые причудливым узором элегантные костюмы для мужчин.

Родственники стали прощаться. Нираджю предстояло ехать на поезде обратно в их небольшой городок, который располагался недалеко от Бенареса вместе с тётей Дорам, сестрой отца, Дядей Сахилем и их детьми. А остальные родственники уезжали на своих машинах и в других направлениях.

Тётя Дорам родилась с дефектом, её ноги были разного размера, она заметно хромала, и её долго никто не хотел брать замуж. Но замуж в Индии надо было выходить обязательно, иначе люди заклеймят позором, поэтому хоть их семья и была кастой выше, родители отца, бабушка и дедушка, собрав ей большое приданное, отдали её за торговца, вечно думающего о деньгах дядю Сахиля. Про него говорили, что человек ассоциировался у него только с кошельком, а качества человека с возможностью этот кошелёк опустошить.

- И куда же мы его поселим, - ворчал по дороге он, не выпуская из рук свою шестилетнюю дочку и четырёхлетнего сына. Тётя Дорам шла сзади, неся бережно расшитую бисером сумку и свой заново беременный живот.

- В магазине будет жить, там всё равно помощник нужен, уволим Шатэ, а он пусть там и работает, всё польза будет, да и ночью крыс отгонять некому, сколько вон товара эти твари попортили, и раджмах и дал подгрызли. Ты не переживай, что-нибудь придумаем. В хозяйстве никогда не помешают лишние руки.

Нирадж от этих слов съёжился, он боялся ночевать один в тёмном и страшном дядином магазине, кишащем крысами и пауками. Он привык жить в светлых просторных комнатах с беломраморной ванной своего родного дома. Но почему-то никто не говорил, что он должен остаться там.

- Тётя, а как же наш дом, в котором я жил с мамой и папой? – пролепетал несмело мальчик.

- А дом надо будет продать Нирадж, или, в крайнем случае, сдать в аренду, ведь теперь понадобятся деньги на то, чтобы тебя кормить и одевать.

Но от этой мысли у мальчика подкосились ноги.

Значит, у него ничего не остаётся, даже его маленькой комнаты, наполненной мягкими пушистыми игрушками и почти настоящей железной дороги, которую только недавно купил ему папа, и даже пальмы, которая постоянно заглядывала в его окно….

Что-то жутко съежилось и заныло в его маленькой грудной клетке, и он не обронил больше ни слова, до самого вокзала, на котором им ещё предстояло несколько часов ждать поезда.

По площади, что размещалась под огромной крышей рядом с железнодорожными кассами, ходили коровы, а на полу расстелив бумагу и свои накидки, спали вповалку люди. Нирадж осторожно поднимая ноги, ходил между этими рядами людей, под аккомпанемент постоянных объявлений о приближающихся поездах, и, завидуя их дремлющей безмятежности, думал о том, как дальше ему жить со своей жизнью и что в ней ему теперь делать.

На закате подошёл поезд. И сразу, так недавно безмятежно отдыхающая часть человечества, превратилось в гудящий улей. Люди поднимались, наспех складывали свои пожитки и неслись к вагонам, что-то постоянно крича и спрашивая друг у друга, и друг другу что-то отвечая.

Нирадж и его родственники зашли почти последними, так как, долго барахтаясь в бушующем потоке, никак не могли войти все вместе. Но когда им всё-таки это удалось, и поезд тронулся, мальчик аккуратно протиснулся к открытой двери тамбура и опершись о стену, сел на корточки.

Поезд дал гудок и повёз их всех вместе в непонятный и никому неведомый завтрашний день. Мимо плавно проплывали неказистые дома местных жителей, потом городские мусорки и трущобы бедных, и вот уже почти показались поля, как поезд заметно сбавил ход. Это была небольшая пригородная станция, где также толпились и спали люди, а на перроне стояла машина, доверху нагруженная почтовыми ящиками.

Мальчик невидящими глазами смотрел на быстро темнеющее небо, потом перевёл свой взгляд вниз и вдруг среди толпы, поверх снующих голов, увидел знакомое лицо с большой шишкой на лбу. Садху видел его тоже и улыбнулся ему своей доброй и удивительно ласковой улыбкой. Нирадж нерешительно поднял свою руку и помахал ему, Садху тоже помахал ему в ответ и, обернувшись, медленно пошёл вдоль дороги, которая располагалась за шлагбаумом и теряла свои очертания в небольших пригородных постройках.

В маленькой груди Нираджя, что-то сильно затрепетало, забилось в рёбра, было что-то знакомое и родное в этой улыбке садху, именно так улыбались ему недавно отец и мать, когда прощаясь, садились в новый автомобиль, и он не хотел, и не мог остаться без этой улыбки навсегда.

Поезд стал набирать ход.

Мальчик поглядел в вагон, где на первых сидениях уже дремала тётя Дорам, на дядю, что сидел, нежно обнимая своих пышнотелых детей, и поклонившись его усталому и безразличному лицу, развернувшись к распахнутой двери тамбура, спрыгнул с поезда.

-4-

- Баба, - кричал он охрипшим голосом, размазывая по щекам потоки воды смешанной с придорожной пылью, и его маленькие ноги, несли его маленькое тельце в странное и непонятное будущее.

Так он бежал долго, пока ноги не стали ватными и непослушными, а дышать было уже совершенно нечем, потому то лёгкие дышать не хотели. Но улицы были бесконечны. Он остановился, и хватая ртом воздух, пытался сообразить в какой стороне должна находиться Ганга.

Но сообразить он не мог. Кривые улицы постоянно изгибались и предлагали ему разнообразный выбор направлений. Мальчик в растерянности стоял у незнакомого подъезда, и не знал, что делать дальше. Уже стемнело, и на улицах стало меньше народу. Еще сновали взад и вперёд рикши, ещё неторопливо шествовали достойные граждане вместе со своими разряженными и обвешанными золотом жёнами, уже один за другим закрывались магазины. Но казалось, что Нирадж стал совершенно невидимым, никто не обращал на него внимания, и когда он хотел к кому-нибудь обратиться, то на него как-то удивлённо смотрели и проходили мимо. Нечаянно глянув в зеркало запоздалого уличного цирюльника, он обнаружил, что был весь в пыли, а размазанные слёзы по его щекам, привели его лицо в неимоверный вид уличного побирушки.

Но делать было нечего. Он понял, что больше не знал, куда идти. Он не знал этого города, он не мог определить, в какой стороне находится то место, где сжигают покойников и единственным решением, что пришло ему в голову, было залезть на крышу самого высокого дома, и посмотреть в какой стороне располагается Ганга.

Подождав у порога дешёвой замусоленной гостинице, когда дежурный отлучится, он проворно взметнулся по узкому лестничному проходу на самый верх. Крыша была, просторная, и ещё тёплая от нагрева солнца. Нирадж долго смотрел в темноту, но Ганги он не видел. В полном отчаянии он присел на обрывки старой циновки, устало опустил голову на руки и на минуту прикрыл глаза. Он не помнил, как мысли его уплыли прочь, и где-то затихли, как тяжёлые веки укрыли его от непонятной действительности и нерешённых проблем.

Мальчик спал, по-детски подперев щеку маленьким кулачком, свернувшись калачиком от ночной сырости и только иногда как будто невзначай всхлипывая.

Среди ночи его разбудил грубый мужской крик, и чья-то жёсткая рука нещадно впилась в его хрупкое плечо.

- Это тот самый вор, вор, - кричал этот голос и тащил его куда-то в расплывающееся спросонья помещение. Когда глаза сфокусировались, и наконец-то Нирадж понял, что произошло, он резко рванул свою руку из рук мужчины, но тот ещё сильнее сжал его запястье.

Его закрыли в какой-то маленькой, пропахшей плесенью кладовке. Света не было, из решётчатого окна тучами летели комары. Сырой пол был покрыт чем-то липким, а на стене на освещённом луной пространстве сидели две ящерицы и что-то без умолку громко вещали.

Так не должно было быть. Такое не должно было произойти. Какое-то не детское возмущение разрывало его душу. Нирадж подошёл к окну и глянул на улицу. Освещения почти не было, только где-то вдалеке, под небольшим фонарём сидели запоздалые рикши и жевали бетель.

- Помогите мне, - робко прошептал мальчик, но он понимал, что так его никто не услышит, но и оставаться здесь в этом ужасном месте, он не мог. Он набрал полную грудь воздуха и закричал в окно:

- Помогите мне! Помогите!

Он кричал достаточно долго, пока голос не охрип, и только он ненадолго замолчал, чтобы перевести дыхание, как услышал по коридору шаги, и вскоре полоска света прорвалась сквозь отворившуюся дверь, и ослепила его.

- Это ещё что такое!? – грозно прошипел женский голос.

- Я Нирадж.

- Ну и что? Почему ты кричишь? Ты разбудишь весь отель.

- Мне надо к Ганге.

- Ну и что, мало ли куда тебе надо. Как ты сюда попал?

- Я хотел к Ганге, на Маникарнику, где сжигают умерших, - робко отвечал мальчик, - Но я заблудился и залез на вашу крышу, чтобы посмотреть в какой стороне находится Ганга, но меня схватил какой-то мужчина и посадил в эту комнату.

Грузная индианка недовольно хмыкнула и присела на единственный стул, пододвинув пламя свечи к его лицу.

- Маникарника? – удивлённо переспросила она, - А зачем тебе именно на Маникарнику?

- Я хочу видеть садху, который отправляет умерших в Нирвану.

- Зачем?

Но тут неожиданно мальчик замолчал. Он не задавал себе ещё этого вопроса.

Тогда женщина немного посидела, тяжело подняла своё грузное тело со стула, и уже хотела выйти. Но Нирадж решительно произнёс:

- Я буду кричать!

Женщина обернулась, постояла, немного задумавшись в проходе двери, покачала недовольно головой и жестом показала следовать за ней.

Они спустились по тому же крутому лестничному проходу вниз, где заспанный дежурный неспешно отворил дверь на улицу, и индианка, окрикнув одного из рикш, сказала:

- Вику, отвези мальчика на Маникарнику.

- Чего так рано-то? – просипел голос из темноты.

- Лучше рано, а то потом Амид проснётся - больше разговоров будет. Тоже мне, игру затеяли, вора поймали…- проворчала она, слегка подтолкнув Нираджя и оставив его одного на улице, ушла в дом.

- Ну что поехали? – сказал, подойдя, молоденький парнишка, подтягивая свои штаны и поправляя некогда белую рубашку.

На рассвете, когда молодые жрецы, размахивая курильницами, начали поздравлять Гангу с Добрым утром, продрогший от сырости воды и ночного холода, на вечном пепелище вечного города, на берегу священной реки Нирадж встретил своего Учителя.

Он смотрел в его глаза, и теперь уже совершенно понимал, что этот священнослужитель садху в оранжевых одеждах – для него теперь всё: отец и мать, и мудрость всего Мира. И пожилой жрец ласково улыбался ему и тоже смотрел в его глаза.

С этого дня началось его служение. Сначала, как и “неприкасаемые домы”, он считал и подносил на костры брёвна и высыпал пепел на берег, для того, чтобы аскеты могли помазать им свои тела. Через некоторое время, он уже мог петь, обращенные к богам молитвы. А чуть позже он уже знал, почему люди живут, и почему умирая, они рождаются вновь.

- Люди не думают о смерти. Они живут в этом мире, желая счастья, но получая лишь малые удовольствия и страдания, они не знают, что же действительным счастьем является. И когда они умирают, их души приходят в сильное смятение, тогда они ведомы лишь страхом и своими недобрыми делами, что они делали, когда жили. Никто не может помочь им в потустороннем мире, кроме нас, - говорил садху, зажигая благовония на алтаре, - Потому что, обладая знаниями древней мудрости, мы можем указать им путь в том мире, помолиться о них и попросить Богов благословить их, отпустить им их прегрешения.

- И это им помогает?- спрашивал мальчик, подавая ему гирлянду цветов для подношений.

- Конечно. Молитвы и наставления не только успокаивают души и защищают их от ужасных страданий во время смерти, но бывает и так, что если душа чиста и благородна, то восприняв во время смерти такие наставления, она может освободиться из круга перерождений, где ей приходится страдать и обрести настоящее счастье в мире блаженства.

И не смотря на то, что Нираджю пришлось жить в холодных стенах старого храма, и от прошлого комфорта не осталось и следа, он понимал, как важно то, чем он занимался и чему посвятил свою жизнь.

Так они и жили, изо дня в день, провожая души умерших, читая Веды и вознося хвалу Богам.

Нередко им приходилось ездить на поездах и в другие селения, когда покойников не могли по каким-то причинам привезти к Ганге, но родственники умерших, желали, чтобы помог им именно никто иной, как этот садху. Потому что люди доверяли ему, и весть о его силе и мудрости далеко распространилась за пределы Коши.

До самой смерти своего Учителя, Нирадж делал все, что было в его силах, только чтобы его улыбка никогда не сходила с его лица. И когда, Учитель умер, то, спуская его, не преданное огню тело в Гангу, чести которой были удостоены только жрецы, младенцы и люди, укушенные коброй, он поклялся, что никогда не забудет его доброты, и будет молиться, чтобы в следующей жизни встретить его вновь.

На следующий день он уже вместо Учителя совершал похоронные обряды, провожая души умерших на другой берег, и так продолжалось до тех пор, пока смерть не забрала его самого.

-5-

- Ом намо Нараяна, Нирадж, - тихо сказал оранжевый дедушка, - он сказал так тихо, что казалось, эти слова легко могли потонуть в шуме ветра и перестуке колёс, но она поняла их. Надя посмотрела в его глаза и заплакала.

- Ом намо, Нараяна, Бабаджи.

Сквозь слёзы она видела, как лучилась эта улыбка, та улыбка, которая может быть только у тех, кто по-настоящему может любить, не разделяя никого ни на касты, ни на вероисповедания. Она плакала и смеялась одновременно. Ласковые родные руки обняли её плечи и, наконец-то, она поняла, почему Константин привёз её сюда, почему ей так было необходимо оказаться в этой далёкой, чумазой, но родной до боли стране.